Проверка монет для коллекции Эрмитажа: раскрываем секреты

В Эрмитаж – из ЛЭТИ

В конце марта в Выставочном комплексе АО «Гознак» в рамках VI межмузейно-вузовского фестиваля «В музей – сегодня, в науку – завтра!» прошла лекция сотрудника отдела научно-технологической экспертизы Государственного Эрмитажа, физика Дениса Прокуратова. В своей лекции он рассказывал о естественнонаучных методах и технологиях, помогающих в работе музеев. Это вызвало интерес не только у аудитории фестиваля, старшеклассников и студентов, но и произвело впечатление на представителей музейного сообщества и нумизматов-коллекционеров. Мы решили, что читателям «Золотого червонца» тоже будет интересно узнать о работе эрмитажного физика.

– В Эрмитаж я попал случайно. Мой научный руководитель, у которого я писал магистерскую работу в ЛЭТИ, был знаком с сотрудницей отдела научно-технологической экспертизы, – рассказывает Денис Прокуратов. Она попросила подыскать работника в отдел. Я закончил университет, ходил с работы на работу, попадались какие‑то халтуры. Летом хотел отдохнуть, но 27 августа я уже устроился в Эрмитаж. Потому что в отдел нужен был, во‑первых, физик, а во‑вторых, им нужен был молодой человек, не девушка. Дело в том, что в основном коллеги старше меня, а у нас много работы, требующей физической силы: что‑то передвинуть, перенести, например газовые баллоны. Я пришел в 2012 году и работаю более 10 лет в отделе научно-технологической экспертизы Государственного Эрмитажа.

! Любые исследования, которые могут потребоваться в музее, может сделать отдел научно￾технологической экспертизы. И это не обязательно экспонаты. Сейчас, например, в отдел поступила заявка на анализ паркета.


Как работает отдел научно-технологической экспертизы

– Основная работа касается проверки предметов, которые Эрмитаж хочет купить, – рассказывает Денис Прокуратов. Частные лица могут принести в музей на фондово-закупочную комиссию (ФЗК) любые предметы из своего личного собрания и предложить их купить. Если хранитель соответствующей части музейной коллекции скажет, что нам это интересно, у нас такого нет и хотели бы купить, музей берет вещь на временное хранение. Хранитель сам ищет информацию об этом предмете, пишет экспертное заключение, проводит искусствоведческое исследование, а мы в отделе научно-технологической экспертизы исследуем сам предмет. Если это живопись, то мы исследуем палитру; можем посмотреть холст, породу дерева. Помимо исследования материала мы можем сделать инфракрасный снимок, который показывает подготовительный рисунок, если он был. И полученные данные сравниваем с имеющимися в фондах предметами. Мы можем сделать рентген и посмотреть, как автор делает подмалевок, какая у него манера мазка и опять‑таки сравнить с вещами из фондов. В этом большой плюс существования подобного отдела при музее: у тебя есть сравнительная база, с которой ты можешь сопоставлять те экспонаты, которые музей хочет купить.

Вторая часть работы отдела – это вопросы хранителей. Любые исследования, которые могут потребоваться в музее, может сделать отдел научно-технологической экспертизы. И это не обязательно экспонаты. Сейчас, например, по словам Дениса, в отдел поступила заявка на анализ паркета.

– В основном мы работаем с живописью, но есть и керамика, и стекло, и металл, и археология. Все, что есть в фондах Эрмитажа, мы исследуем.
Предметы нумизматических собраний к нам на исследование и анализ в рамках фондово-закупочной комиссии попадают регулярно. Монеты часто покупаются коллекциями, бывает, что сразу десятки и сотни экспонатов. Не все смотрим, конечно, это не требуется. Монеты осматривает хранитель, и если какие‑то вызывают у него вопросы – приносят нам. Из отдела хранения нумизматики монеты приносят редко, но бывают какие‑то вещи. Очень часто это вопрос-уточнение для того, чтобы внести поправки в КАМИС (Комплексная автоматизированная музейная информационная система): состав металла или нюансы, связанные с процентным содержанием драгоценного металла в сплаве.

Подделка или нет?

Наверное, этот вопрос чаще всего интересует людей, которые приносят монеты на экспертизу. Наш собеседник рассказал о сложном комплексе действий, которые совершают с монетой для ее всесторонней проверки.

– Сперва хранитель, который думает о приобретении какой-либо монеты в собрание музея, ее атрибутирует. Потом нужно найти в открытых источниках, в научной литературе (если нет этого в фонде) образец того, что тебе приносят, узнать все параметры: размеры, массу, состав. Мы можем все это промерить и сравнить с данными из книг и сказать: подделка / не подделка.

Чтобы дать ответ о подлинности монеты, используется неразрушающий метод – рентгенофлуоресцентный анализ (РФА). Он сейчас довольно популярен: бывает мобильный или стационарный. У нас в лаборатории стоит стационарный прибор. Рентгеновский луч стреляет в течении 40 секунд в поверхность монеты; в ней возбуждается рентгеновская флуоресценция, и детектор ее собирает, программа обсчитывает и сообщает, какие в точке анализа присутствуют элементы и в каком процентном соотношении. То есть это довольно быстрый, точный и простой анализ. Его одного бывает достаточно, чтобы все понять. Если нужно уточнить, то можно провести гидростатическое взвешивание: взвесить в воде и на воздухе, определить плотность монеты и сравнить с теми процентами, что мы получили на РФА.

! Чтобы дать ответ о подлинности монеты, используется неразрушающий метод – рентгенофлуоресцентный анализ (РФА). Анализатор может быть стационарным или портативным «пистолетиком», похожим на шуруповерт.

 

Патина – не показатель подлинности

– Возраст монеты, которой не нашлось ни в одном каталоге, невозможно определить по составу металла, – говорит Денис Прокуратов. Дело в том, что все компоненты сплава монеты известны и сегодня их несложно купить. Экзотика же типа платины встречается редко. Поэтому основной упор в экспертизе делается на стиль исполнения, на то, как монета сделана. Подделка может быть сделана с ошибкой. Часто достаточно фотографии, можно не взвешивать.

Можно ли по наличию патины заключить подделка перед нами или нет? Оказывается, нет.
– Патину можно сделать искусственно, точнее – ускоренно. Так, своя патина вырастет, если зарыть бронзовую чашу где‑нибудь, например, около сельского туалета или коровьего выгона какого‑нибудь, где земля пропитана солями. Из-за этого процесс коррозии в земле пойдет ускоренно: за один год, как за несколько сотен лет, это будет очень быстро. Патина нарастет своя, по составу она не синтетическая, она выросла также в земле. Если мы будем смотреть кристаллическую решетку, то она будет идентична той, что выросла на бронзе античной или древнекитайской. Но что важно здесь, что для медных сплавов характерна межкристаллитная коррозия, и когда предмет старый, то между кристаллитами металла коррозия проникает глубоко. Чтобы это увидеть, надо сделать шлиф, то есть сполировать часть поверхности, протравить немножко кислотой и посмотреть в металлографическом микроскопе. Это разрушающий анализ, он повреждает предмет, но альтернативного метода нет. Мы в Эрмитаже, в нашем отделе, такие шлифы не делаем, но, я думаю, в Петербурге можно найти металлографа, который мог бы таким образом определить искусственную патину. Но это сложная задача.

Как появляются в музеях новые приборы?

– Мне ближе тема лазеров, поэтому скажу о них. Сначала лазеры появились в университетах. Сделали экспериментальный макет, поняли все преимущества работы с лазером и главный недостаток – это дорого. Первыми их могли взять себе на вооружение военные и космическая промышленность. Далее пришла очередь промышленности, где лазер использовался для решения каких‑то технологических задач. У них денег меньше, чем у военных, но задачи важные, и вложить в это деньги они могут. Потом приборы дешевеют и одновременно совершенствуются. На этом этапе их уже могут покупать университеты и музеи. Это и произошло за последние 30–40 лет.

 

Идет закономерный процесс: прежние методы анализа состава отмирают, им на смену приходят новые. Рентгенофлуоресцентный анализатор (РФА) сейчас достаточно распространен. В нескольких отделах Эрмитажа есть свой «пистолетик». Мы называем его «пистолетик», так как он портативный, маленький, похож на большой шуруповерт. В нашем же отделе, как я уже сказал, – стационарный прибор. Таким образом, проведение анализа стало более легким. С другой стороны, повысилась его точность. Потому что я знаю, например, что одну из коллекций анализировали 30 лет назад на собранном в каком‑то университете анализаторе и получили один процент. А спустя 30 лет на современном оборудовании проценты стали другими. Просто потому, что все совершенствуется.

! Будущее за такими технологиями, как компьютерная томография, объединенными с анализом состава.

Будущее за технологиями неразрушающего анализа

– Вот как раз сегодня я слушал онлайн-семинар, где выступал исследователь, который рассказывал про компьютерную томографию. Рентген мы делаем с одной проекции, КТ делается с разных проекций, потом сшивается, и вы видите 3D-модель вашей вещи. Лектор рассказывал о разных применениях КТ: в Британском музее, например, смотрели с его помощью мумии. У них были в саркофаге мумии обезьяны и крокодила. И они на КТ увидели, что у крокодила в желудке была еда. Они понесли мумию на синхротрон, который позволил им определить, какие продукты он ел: там были остатки какой‑то рыбы, какие‑то кости. По этим признакам ученые сделали вывод, что он жил в дикой среде. И мне кажется, будущее за такими технологиями, как КТ, объединенными с анализом состава. Ты получаешь трехмерную модель, по которой ты можешь смотреть любые фрагменты и можешь рассмотреть состав. За этим будущее – за одновременным неразрушающим анализом экспоната с разных точек зрения.

Автор:  Вера БЕРЕЗИНА